Стас Подлипский: Тогда был такой период, начиналось все... Изначально было принято условие, то есть утверждено в концептуализме: не важно, как сделано, а то, что сделано. Лейдерман начал первый это говорить, и все быстренько подхватили, потому что все ленивые очень. Но в то же время, нужно было найти что-нибудь свое, что бы это было интересно. И Перцы вот на тот момент нашли свой почерк - с таблицами.

Елена Година: Научно-популярное искусство?

С.П.: Да. Они рисовали до этого что-то умышленное, что-то связанное с трупами, с покойниками. То есть такой полу-соц-арт, в принципе. Я особенно концептуалистом никогда и не был, то есть мои работы отличались от работ этих ребят - Чацкина, Перцев, Кармана (ред. - Александр Петрелли), Лейдермана. Войцехов говорил, что Лейдерман приходил со своими текстами, со статьяим своими. И Войцехов сидел и говорил: "Боже, что это он говорит, как это у него так выходит - мы же одни и те же книжки читаем". Вообще ни х… не понятно, я не знаю, понимал ли он что-то в этом, то есть там такие навороты концептуальные - на х… это нужно было? Но он нашел себе что-то свое. А Перцы - им же тоже надо было что-то свое найти, они же тоже ни х… не понимали, когда Лейдерман им читал, нам даже скучно было присутствовать при чтении... И как-то однажды - я тогда работал маляром, меня родители заставили...

Е.Г.: В каком году это было?

С.П.: Не знаю, мне было восемнадцать лет, а сегодня мне тридцать... И я работал маляром по пищевым комбинатам, по пищевым заводам. И там короче я нашел такую толстую книжку - справочник по математике. А в тот период любые книжки были в дефиците, особенно справочники. И я почему-то подумал, что она такая толстая и большая, переплет такой мощный, справочник - наверное, думаю, ее можно хорошо продать и пропить. Я украл этот справочник и пришел с ним, - а он такой тяжелый, здоровый, я его доненс еле, - и пришел с ним к Перцам бухать. И на следующий день ушел от них и забыл его. И к Перцам потом недели две не мог прийти. А он у них валялся-валялся, они думали "выбросить - не выбросить". А потом кто-то из них стал его изучать, вот, и как-то их осенило. Осенило их, что надо это использовать. И первые их работы были таблицы из этого справочника. И они потом мне выражали благодарность, когда стали знаменитыми, что благодаря тому, что я забыл у них этот справочник, они стали модными и популярными, их купил Фельдман и раскрутил в Америке. И они стали вот теми Перцами, которые сейчас есть.

Е.Г.: Хорошо, давай вернемся к истокам - как ты вообще с ними познакомился?

С.П.: А через Кармана познакомился. Карман мой одноклассник, и мы с ним были знакомы по плану музыки. Но тогда у нас в городе была такая ситуация - художники и музыканты дружили между собой. Сейчас у нас нет такой ситуации вообще. То есть, и художников сейчас нет, художники раньше держались как-то вместе, было интересно. У Лени Войцехова собирались, пили, у Перцев пили, у Лейдермана пили. И действительно, было интересно, делали работы, делились, показывали друг другу. Единственное, что Лейдерман под конец этого уехал в Москву. Он перед отъездом в Москву стал такие тексты писать, что мы его не понимали, поэтому он решил, что в столице его лучше понимать будут.

Е.Г.: То есть ты через Кармана познакомился с Перцами, а они познакомили тебя со всеми остальными?

С.П.: Карман в первую очередь познакомил меня с Гошей и Мартой (ред. - Игорь Степин и Светлана Мартынчик). А у них собиралась тусня, но в основном не художники, а музыканты. С Гошей я сразу подружился, и мы с ним нашли общий язык. Можно сказать, что Гоша моим учителем был. То есть, я слушал, раскрыв рот, он меня ознакамливал, ну и Марта тоже, с этими журналами, потом познакомили с Лейдерманом. А Перцы уже тогда начали отделяться, давали понять, что мы вот... Они могли позволить себе такую вещь, как не оставить кого-нибудь у себя ночевать, или вообще даже не пустить, сказать, что мы работаем, извините, ребята. А для нас это считалось - ни х… себе, что за байда, как это так - не впустить, мы пришли к тебе в гости, а ты нас не пускаешь, ну и работай себе! На самом деле это правильно, просто мы тогда были очень молодые, друг без друга нам очень тяжело было, если кто-то не приходил на сходку, то уже все нервничали - как это так, четыре часа дня. Но они молодцы - они закрывались, никого не впускали - большую силу воли надо иметь. Это то же самое, что наркоману в системе сказать - что вот, извините, у меня выходной. Даже когда мы познакомились с Перцами, было что-то натянутое, и я себя чувствовал скованно. Перец подшучивал даже, но не подшучивал, а как бы давал понять, что он больше умеет пустословить, чем я, например. А Милка - она вообще комок, просто сгущеное молоко желчи. Мне еще нравилось, как она еду называла - только "пища". И я не знаю, насколько она была сексуальна, по-моему, она была не сексуальна, но все же какие-то задатки женского были. Но как-то там "получилось" несколько раз, поскольку я действительно был близким другом семьи и оставался ночевать. Веселое время, как я сейчас вспоминаю.

Е.Г.: Был еще приятель Перцев - Витя Француз...

С.П.: О да, это мой друг.

Е.Г.: Он вообще представляется фигурой загадочной... О нем мало что известно...

С.П.: Он уже не представляется. И о нем уже все известно. Очень печально, на самом деле. Витя Фрацуз, он всплыл, по-моему, через Перцев. Но он такой адепт себе был. Очень милый человек, но его первое и последнее достоинство - он знал французский язык в совершенстве, за что его и звали Витя Француз. А на тот период этого было достаточно, чтобы иметь право находиться среди богемы. И к тому же, потому что он общался с нами, с кем поведешся - от того наберешься, он что-то там пытался... А Милка - она мощная женщина, на самом деле, личность, она умеет зарядить человека энергетически, заразить его так, что он пойдет домой и будет делать искусство и будет делать очень хорошо. Мало того, не знаю, каким образом, когда я лежал в дурдоме, папа разговаривал с врачом и тот ему сказал: "У них там главная бандерша, которая учит всех, как не идти в армию, - Мила Скрипкина, мы ее знаем уже хорошо". А папа: "Да, да, да. Есть такие - Перцы - Мила Скрипкина и Олег Петренко." А врач ему: "Ну Петренко там как Петренко,а вот Скрипкина - атаманша у них". Я ох…л. В дурдоме о ней знают - так приятно было. И дейсвительно, такая худая, с виду неказистая... И Витя Француз тоже, продавался под это все, что-то там пытался делать... Единственное я знаю, что он сделал, две работы, и он их же и продал, причем совершенно случайно, и совершенно за неприличнные суммы.

Е.Г.: Это уже в Москве?

С.П.: Да, это уже в Москве. То есть - п…ц! Человек никогда в жизни ничего не делал, и тут просто нашел на помойке два таких стендика набольших из фанеры с рамочкой, на которых были наклеены уже фотографии каких-то животных - видимо, из какой-то школы. Тигры, ну не тигры, там какие-то помягче были - зебры, такое что-то. Потому что чем он занимался на Фурманном? В основом сдавал бутылки. Утром проходил по мастерским, сдавал бутылки. И ему было на что жить. У него была своя мастерская, отдельная. Он там сначала скапливал бутылки, а потом сносил их, сдавал. А вечером, ночью он участвовал в общих попойках, в банкетах. И вот он, выпивши и покуривши, что-то пообщавшись с Милкой в очередной раз, его осенило - он просто взял вот эту штучку и приставил железные пластиночки, просто повбивал их в этих промежутках, сделал такую сетку. И он повесил их у Фомского в комнате, просто так, пьяный. А на следующий день пришел какой-то французский галерейщик и ох…л: "О-о, бля, о-о, фантастика, я покупаю эти работы по две тысячи долларов каждую!" Мы просто ох…ли - сидим на бобах, целый день рисуем, х…чим, а тут Витя Француз. А кстати, тут этот француз спрашивает: "А кто этот художник?" После того, как сказал, что покупает.

И тут Ануфриев или Лейдерман, кто-то из них прикололся: "О-о, это! Это Витя Француз! Очень большая личность, знаменитый художник," - ну, пошутил над ним. "О, знаменитый художник и работы ох…льные, все, я покупаю". И он после этого был очень счастлив, я даже одолжил у него однажды пять долларов, и не отдал. И он понял, что есть деньги и надо их как-то тратить, и он пошел в Москве на курсы медитации - я даже не знаю, кто это был, индус, не индус, какая-то неизвестная личность, но очень дорогой зато. И медитировал, медитировал, медитировал и поехал обратно в наш город, тратил постепенно деньги, причем он их как-то степенно тратил. Но все-таки деньги кончились, и он понял, что ему уже пора переходить на новую ступень медитации своей - там разные ступени. И он позвонил своему духовному учителю, а он ему говорит: "Ни в коем случае, Витя, ни в коем случае сам ничего не делай, приезжай сюда, еще заплатишь, потому что без меня нельзя". А он подумал, что тот с него просто деньги хочет. А у него была книжечка и конспект. И он начал становиться на эту ступень, и в течение нескольких недель он во время медитации достиг состояния следующей ступени. А вот как выйти оттуда, он забыл, огорчился.

То есть он сначала прочел, как войти, а выйти оттуда он не мог - так и не вышел. Перерезал себе в этот же день, не выйдя из медитации, - он понял, что держит нитку в чужих руках, как он сказал, - и перерезал себе сонную артерию на шее. Родители его вызвали скорую помощь. Скорая помощь отвезла его в дурдом, там его закололи за три месяца. И он отлежал там, у него изменилась фигура, такой живот стал, лицо такое опухшее, расслабленные мышцы. Потом он стал понемножку приходить в себя, он постоянно улыбался, шутил достаточно изысканно, и вот-вот, казалось, что он заговорит по-французски. Он любил, чтоб все было красиво, с ним было весело и приятно - есть такие люди. И вот после больницы он не звонил, почти не шутил, редко бывал адекватен. Я пытался ему как-то помочь, угодить, всегда с ним очень бережно. И он и мне даже один раз сказал: "Стас, люди думают, наверно, что ты гомосексуалист - ты так бережно со мной обращаешься". Первая и последняя шутка. Потом он умер.

Е.Г.: Знал ли ты Андрея Маринюка?

С.П.: Говорят, его тело превратилось в колбасу. Но это сейчас. А тогда он был нормальный - так, ничего особенного. Подавал надежды, но небольшие, в основном он пользовался тем, что его папа художник. В принципе вот, Ануфриев и он - дети художников. А мы, когда были маленькие совсем, ходили в Бутербродную - там художники собирались. Мы были панки.

Е.Г.: А Перец тоже был панком?

С.П.: Да. С Перцем играл Гоша, а я играл с Карманом и с Герой Поповым. У них была группа "Полубокс", а у нас - "Дети лейтенанта Шмидта". Это был вечер встречи с творческой молодежью. И после коцерта задавали вопросы. Там еще какие-то иностранцы были. И после концерта Милка сказала: "Да, панки мы вонючие". То есть люди пришли на встречу с творческой молодежью и поняли, что они обо что-то запачкались. А потом Гоша сделал себе ансамбль, который назывался "Гоша", там Ганькевич покойный на гитаре играл. У Перца был ансамбль "Полубокс", Карман сначала и у него, и у меня играл, а я их называл "художнички". То есть мы любили художников, но я всегда считал, что музыкант более привлекательная вещь. Но потом Гоша меня убедил, он сказал такую вещь, что вот в Москве на какой-то выставке большой, еще не успел начаться банкет, а он уже лежал, и его администрация сразу: "Что это такое, что это здесь лежит, уберите сейчас же!" А им говорят - это музыкант. "А, ну переложите его туда". А если бы это был художник... Вот Костя Звездочетов когда напивается, там даже намека такого нет, его обязательно посадят. И это меня убедило окончательно, что надо стать художником. Гоша сначала придумывал мне какие-то идейки, а я их воспроизводил. А потом я уже сам начал придумывать.

Е.Г.: Интересно, как ты попал в Москву?

С.П.: Это меня Гоша заставил с Мартой. Они с Войцеховым решили, что мне пора, что у меня работы уже достаточно профессионального уровня. Потому что попасть как концептуалисту левому человеку туда невозможно - за что я очень ценил ситуацию Фурманного. Туда через какие-то другие каналы попадали непонятные люди, какие-то местные. То есть они смотрели каталоги постмодернистов и что-то меняли, чуть ли не копию делали. И придумывали, чуть ли не буквально заучивали. Я помню, там человек был, и я у него спрашиваю: "А что ты хотел этим сказать?" И он: "А, сейчас и - тра-тат-та-та-та, забыл тут слово", достал, и опять: "тра-тат-та-та, это я потом выучу"- извиняется.

Е.Г.: Так это был какой год, когда ты перебрался в Москву?

С.П.: На Фурманный? 21 год мне тогда было. Я ориентируюсь только по годам своим.

Е.Г.: То есть это был 89-й год, последний год Фурманного.

С.П.: Последний год, да. Я вообще там был последним. Там получилось, что я сторожил последнюю комнату - мастерскую Фомского, и мне пришлось сторожить, и мусора еще пришли. И я им открыл и говорю: "Все нормально, уже съезжаем, все".

Е.Г.: А Карман утверждает, что последним на Фурманном был он.

С.П.: Нет, я помню, что кто-то там еще снимал на камеру и говорил - "Последний чай", и действительно все, последний раз чай заварил. И мы тогда, кстати, с Перцами посрались ужасно, мы с ними и до сих пор еще... Перцев обворовали. У них украли их знаменитую картину "Загар", которую они еще в Одессе нарисовали, и потом они еще два раза с нее копии продавали разным людям, галеристам. И вот украли у них, собственно, оригинал - маленькая, на картонке, а они нарисовали уже цивильный формат. Но впечатляюще - танцующие пары на черном фоне. Выходил поп-арт, хорошая работа. А у Чацкина пропала работа "Броненосец "Потемкин", которую нашли потом в полуподвальном помещении разломанной, и она там плавала. Там была такая ситуация, когда люди выламывали двери, снимали паркет. Всегда кому-то нужно было оставаться в мастерской. Нас тоже дважды обворовали. Причем один раз так обидно - мы вышли из столовой, которая находится в пяти минутах ходьбы. Пришли, посмотрели, нам не понравилось меню, и мы тут же вернулись. И украли магнитофон, который я купил за тысячу рублей и всякие другие вещи. А второй раз обворовали серьезно.

Е.Г.: Ты упоминал Фомского...

С.П.: Да, делали из алебастра всякие такие фигурные штуки.

Е.Г.: Цементные картины?

С.П.: Нет, из алебастра и сверху рисовали. Но на самом деле они передрали у Перцев, то есть это Перцы первые сделали. Они тоже не просто начали таблицы рисовать, они их тоже делали на ДВП, у них вот первая таблица - вот такой вот круг выпуклый. В чем и смысл, что идет искажение на обычной таблице математической. И на площади этого круга она искажается, выпячивается. У Перцев придумывала все Милка, а Перец, он просто очень хороший живописец, очень классный, может делать и так, и так. Но он еще, я считаю, очень талантлив и во всех остальных смыслах, но Милка просто настолько была гениальна, что ему не получалось себя проявить.

Е.Г.: Но все же, как у тебя складывались отношения с Войцеховым?

С.П.: Войцехова я всегда боготворил, пока он не сошел с ума. Просто я заходил к нему, и у меня сразу живот от смеха болел - я был самым счастливым человеком на Земле. Он такие перлы выдавал! Я вспомнил - Перцам как бы невзначай подал мысль, обратил их внимание на справочник, который я оставил. Они к нему приставали: "Леня, вот что же нам делать?" И он просто чтобы отвязаться: "Да вот, берите и рисуйте хотя бы эти таблицы! Что хотите, то и делайте". И они подумали - действительно. И так во многом - он может подать идею, он очень многим людями помог. Он был очень компетентен, понимал, чувствовал ситуацию всегда - это то, что касалось других. А что касалось его самого - это, почему-то, парадокс. Постоянно он делал какую-то х…ню, эти холсты огромные, чудовищные замесы мастихином делал. И просто добивался, к примеру, какой-то супер-ровности, как будто это все вылито из чего-то.

Очень профессионально это все было сделано, отточено. И еще у него болезнь была - сделать какую-то работу, и как бы она в принципе неплохая, но сделает ее: "Ох, какая она ох…льная!" Начинает на ней торчать, понимает, что на этом дело не закончится и начинает делать серию. Это как в мыльной опере, та же самая ситуация - сделают серию, она им понравится, и начинают делать сериал. И он начинает делать такого же формата 3 на 2 метра пятнадцать- двадцать таких работ. Это вообще чудо, это его заслуга, в том, что он так много сделал для советского авангарда за свою жизнь. Но правда, ему повезло - какой-то финский галерейщик очень крупный купил у него десять работ, причем он очень богатый. А там большие работы и каждая работа в отдельном зале - он построил специально для Лени Войцехова. И по семь тысяч долларов за работу. Но очень быстро потом это вообще все пошло на спад. Это был период, когда был бум.

Е.Г.: А что же Лейдерман, твои работы сохранились именно у него...

С.П.: Альбомчики?

Е.Г.: Да, альбомчики.

С.П.: С Юрием Лейдерманом... Я не знаю, что там у них произошло с Медгерменевтикой, потому что я дружил и с Пашей, и с Сережей, и с Юрой Лейдерманом. Они все мне жаловались - он на них, а они на него. Какие-то гадости друг про друга говорили. Там такая ситуация: Юра, он очень работящий парень, а они, Ануфриев и Пепперштейн, в принципе, тоже могут сесть и нарисовать. Когда только начались герменевты, им, конечно, было всем ништяк, потому что они дополняли друг друга. Статьи писал Пивоваров офигительнейшие, и Ануфриев, и Лейдерман. Они были на одном уровне. Лейдерман начинал писать простым языком, а потом он понял, что надо писать непростым языком, и начал писать непростым. Вот эти три человека писали напонятным языком и еще Монастырский. Но Монастырский, он вообще считался отцом, который породил это все. Но он настолько умный и настолько в этом всем разбирался, я понимал, что там действительно такой глубокий смысл, каждое слово.

Он не просто пишет набор слов, - чем побольше непонятных слов, тем лучше, - а у него там эти заморочки, он это все сопереживает, а остальные, - я это понимал, - только пародируют. Но тем не менее, Лейдерман еще при этом все эти объекты, картины делал, а подписывались "Медгерменевтика". Дошло до того, что Ануфриев решил, что ему впадлу что-то делать и последнее, что он сделал на выстаку - он просто взял, причем купил нарочито х…вые листочки бумаги, взял самую х…вую советскую тушь и как можно пох…вей сделал какие-то мазки - вообще не понятно, что это. Но он уже имел на это право, потому что он был с именем, и он уже просто отмазывался. Стал приобретать какие-то невероятные костюмы на выставки, шить вернее, каких-то там разных монахов. Он стал отходить - непонятно было, куда смотреть, на него или на работы. Там большинство тех, кто смотрит, художники. Сами делают такую х…ню и сами же не понимают, но когда смотрели на то, что делал Сережа и Медгерменевтика, - восхищались. И мне изначально нравился подход, перспектива инспекции. Но с Оболтусом интересно непосредственно общаться, а с Лейдерманом не так интересно.

Е.Г.: Ты с ними и в Одессе был знаком?

С.П.: Я с ними с детства... с четырнадцати лет.

Е.Г.: Это 82-ой?

С.П.: Ну я не знаю, посчитай. С Сережей у нас еще были контакты по наркотической среде. А, еще есть такой человек, не забудь непременно - Федоров, он же Федот.

Е.Г.: И что же Федот?

С.П.: Федот в Харькове живет. Но он еще и младший инспектор Медгерменевтики, я не знаю, сделали ли его старшим. Но он тоже персонаж. И еще такой человек - Леша Музыченко. Он был гениальнейший просто.

Е.Г.: Расскажи о нем поподробнее. Он сидит еще в тюрьме?

С.П.: Его уже нет, я это могу сказать совершенно определенно. Если он доживет до конца срока, то выйдет только его тело.

Е.Г.: А что же тогда Леша делал?

С.П.: Тогда Леша, Оболтус, Федот и еще Нужин к ним примазался, но это была просто дань детской дружбе Оболтуса, потому что Нужин абсолютно... Я не знаю, как он сейчас - поумнел, может, и придал форме своей какое-то содержание, но тогда с ним общаться... Я насколько был поверхностен и не отличался особым интеллектом, и то больше пяти минут его общество не мог выносить. Потому что такой тупости, и еще эта его манера медленно разговаривать, перенятая у сильных мира сего, ну абсолютно неоправданная. Но единственное, что он мог - это копировать интонации Оболтуса. Вообще на Оболтусе все торчали, очень сильно все торчали, особенно молодежь, но я изначально для себя решил... А я, собственно, никогда и не торчал, потому что он всегда хвалил мои работы, постоянно восхищался моим голосом, талантом музыканта. А я тогда и не пробовал себя в этом. И поэтому у меня были такие теплые с Оболтусом отношения. А Леша Музыченко тогда курил траву, начинал уже колоться и писал офигительные стихи. В тот период он был в таком возрасте и писал стихи. Вообще все писали - и даже Войцехов писал. У Войцехова самые замечательные стихи, конечно, самые отмороженные. "Вот и все - сказал зайчик..." Вот такое там - "сказазайчик"...

Е.Г.: Ты хочешь сказать, что сначала все занимались писанием текстов, а потом стали делать работы? Или это происходило параллельно?

С.П.: Нет, я такого не говорил. Сначала работой считалось то, что вот нарисовано на холсте. Это Медгерменевтика первой начала... Нет, первым Монастырский, то есть Ануфриев общался с Монастырским. Монастырский уделял ему очень много внимания, видел в нем замену, думал, что уедет. Но на сегодняшний день - я не хочу оценку давать, но как мне сказала Марта, - а ей сказали галерейщики и вообще там, общественность московская художников, что сейчас Сережу Ануфриева ни во что не ставят, считают его просто каким-то полусумасшедшим наркоманом. А на сегодняшний день вообще считается что по-настоящему заменил Монастырского Лейдерман.

Е.Г.: Расскажи подробней о жизни на Фурманном.

С.П.: Я не пил, был вшитый тогда, а напивались у меня, потому что у меня была большая тогда квартира из пяти комнат. И Костя Звездочетов ложился Войцехову на плечо и говорил: "Меня девушки не любят". А Войцехов: " Ну как это не любят, ты ж там это вот..."-"Меня девушки не любят..." И что-то ныл, ныл. А зима была, перестали топить, и я купил штук тридцать обогревателей, прожекторов. И там у меня большая комнатабыла, и мне пришлось, что бы ее отеплить, поставить пятнадцать обогревателей в одной комнате, остальные поменьше были. И у меня в этой комнате висели большие работы, и стояла по центру кровать, все, больше ничего не было. И что-то я смотрю - Кости нету уже достаточно давно. Думаю, может он домой пошел. А чего это он домой, как же домой, никому ничего не сказал. Звоним к Ларисе. А его нету, нету, нету, наверно домой пошел, потом звонит Лара: "Где мой Костя? Сколько можно бухать там?" Я говорю: "Как, он же поехал..." И думаю, пошел в туалет писать, и вижу - лежит там Костя, покрылся ледышками, час уже прошел, там можно было все заморозить. А он там себе прилег - плакался, что его девушки не любят, пошел, у параши заснул, Мальчиш-Кибальчиш. Ценили мое общество, когда напивались, потому что я был вшитый и не пил, поэтому у меня, например, пили всегда в мастерской и спрашивали на следующий день, что было. Войцехов там творил -коньяка еще и еще. Ну, у него уже начался период таких шуток неудачных.

Среди ночи звонок в дверь - заходит с таким сияющим видом и вводит какую-то чудовищную женщину, с выбритыми висками, грязная. И начинает мне показывать: "Вот, посмотри." И начинает говорить красивые вещи, и начинает говорить так много, что постепенно начинаешь верить - да, действительно. То есть он мог убедить, но к счастью, он ее потом уводил. И это ж надо - ходить и искать где-то такое чудовище. Но тогда все-таки, я думал, такое счастье всегда будет - у меня было на Фурманном три квартитры, ни за одну из них я не платил ни разу. Нет, за одну заплатил сто рублей... Одна пятикомнатная и две трехкомнатных. В одной трехкомнатной у меня был склад - материалы и картины, в другой у меня была как бы мастерская, а в третьей я жил. Но на самом деле мастерская была везде, даже в той комнате, где я спал, потому что невозможно, я был настолько поглощен этим всем, я делал сразу несколько работ, ну там понятно, что был какой-то стол, койка, кровать... И я засыпал с кистью в руках. И рядом стоит работа. Но я тогда очень много наделал работ, понапродавал этим вот всем. Но, кстати, в хорошие руки, слава богу. Тогда на Фурманный тяжело было попасть - все полагались на авторитеты. Костя Звездочетов доверял Войцехову, Войцехов считался старшим, его протеже были Гоша с Мартой, я и Лейдерман. Леня считался большим авторитетом. Эта его знаменитая фраза: "Это чудовищная х…ня! Чудовищная." А еще такой человек - Сеня-Узенькие Глазки. Этот человек, монстр, действительно. Над ним Костя подшутил.

Он как-то сделал что-то из алебастра. А он такой парень непростой, у него нунчаки есть. Когда наркоманом был, колол себе в одну десять кубов героина, а в другую - десять кубов кокаина, пока брат у него не умер от этого. И вот он жабу из цемента вылепил. И приходит Костя и что-то он был выпивши. А Сеня и говорит: "Ну, как тебе?! Как, а? Супер, да?" А он тогда еще только пробовал себя, он ни рисовать, ничего... Если Витя Француз там что-то пытался, он мог там даже что-то сделать, потом уничтожить, чтоб никто не видел. А этот сделал какое-то чудовище и всех заводил и показывал: "Ну, а? Очуметь! П…ец!" И Костя говорит: "Да, п…ец." И как бы между прочим сказал: "Вот если бы их было много! Представляешь вот, Сеня, целое полчище вот таких вот, только не таких маленьких, а побольше!" И что ты думаешь? Со следующего утра накупает мешки этого цемента, и давай работать. Костя когда узнал, пришел, увидел и ох…л: "Боже мой, что я наделал!" Это цирк! Сеня - это ж Ленин друг, про них анекдоты ходили. Сеня плохо видит, а Леня плохо слышит. А они такие - обязательно, что бы телку снять, обязательно. Они ходили тогда, моложе еще были. Сеня говорит: "Леня, Леня, посмотри, эта телка нормальная? Ничего или не очень? А то я плохо вижу." А леня ему: "А?! Говори громче!"

Е.Г.: А с кем еще из москвичей, кроме Кости Звездочетова, ты общался?

С.П.: Со всеми. Я помню там - Мухоморы, и все время забываю, как эту вторую группу называли.

Е.Г.: Чемпионы мира. Скажи, а участвовал ли ты в каких-нибудь выставках?

С.П.: Да, каталоги должны быть, я не помню. У меня нет, они были украдены вместе со всем, что было в мастерской. Заграничные выставки... В Москве такая ситуация была - Союз Художников, их статус вообще упал, популярность упала и вообще финансовые затруднения. А у Городского Комитета художников наоборот.

Е.Г.: Ты имеешь ввиду Горком Графиков?

С.П.: Графиков и художников, то есть там и секция живописи. У них дела пошли хорошо, у них спонсоры появились, и они решили поправить свои дела и в духовном плане - они безошибочно решили пойти на Фурманный и предложили вступить, и мы все вступили. Я звонил недавно, хотел восстановить удостоверение, но сейчас это ничего не меняет. Если раньше по госцене можно было брать холсты, сколько хочешь, краски ящиками. А в Союзе Художников не мог себе позволить такого вообще, только белила какие-то и то под отчетность. И еще там часто выставки-продажи проводились и какие-то отмороженные люди покупали работы. Я с этого нормально жил, если там работа продается по 2,5- 3 тысячи долларов.

Е.Г.: А на Чистопрудном ты тоже жил?

С.П.: Нет, не жил. То есть жил, но мне не выдали квартиру под мастерскую, выдали только москвичам и каким-то образом Войцехову и Сене. Сеня туда еще перевез этих волкодавов своих - жаб. Сене невозможно отказать, он так смотрит, что ты понимаешь, что он тебя убить может, если ты ему откажешь.

Е.Г.: Какую именно первую работу ты сделал самостоятельно как художник?

С.П.: Первую я сделал такую работку, которая очень понравилась Войцехову. Он ее увез в Москву, хотел там что-то с ней сделать, продать, там еще что-то...

Е.Г.: В каком году это было?

С.П.: Посчитаем... выяснилось, что мне не тридцать лет, а двадцать девять. А это мне было 21 год. А нет, ты же имеешь ввиду первые работы, которые я в Одессе делал. Первые работы я делал совместные с Гошей.

Е.Г.: Расскажи тогда сначала о совместных с Гошей работах, и потом о своих собственных.

С.П.: Тогда еще не полностью умер поп-арт, а тем более в Одессе - не знаю, как в других городах. И Перцы, собственно, тяготели к поп-арту, и Гоша тяготел к поп-арту, Марта просто, у нее такая просто смелая, чудовищная живопись, я боюсь давать определения, но очень оригинальная и очень классная, она действительно хороший живописец. А мы делали такой поп-арт, тяготеющий к концептуализму. Там было очень много текстовых работ, под влиянием "Коллективных действий" сделанных. Одна из первых работ была такая: символы. Брали там этикетки из-под чего-либо, каких-то продуктов. Вот например, говорят, что она в "ТИРСе", - "Мусс", она была в Германии на выставке, там с манкой еще чего-то. Там такая была работа - перерисован рисунок с лицевой части "Мусса яблочного". "Мусс" написано так красиво, а по центру там круг такой, и этот круг я очень-очень большим слоем замешал краску с манкой и очень толсто... я тогда полюбил мастихин ужасно и вылепливал там прямо фигуры, очень густой был раствор, замес вернее. А в этом замесе как бы были нарисованы такие тараканы коричневые большие.

То есть имелось вввиду, что этот мусс годится только тараканам в пищу. Омерзительнейше. Или там повидло. У меня была такая работа. Отвратительнейший желтый цвет, посредине зеленая полоса, и где-то на одной трети от низа жирная надпись - ЭдгарПовидло, одним словом. Потом у меня в то время любимая работа - пачка из-под сигарет "Лигейрос", очень красивая такая работа. "Лигейрос" - на таком фиолетовом фоне парусник, я потом выяснял, в общем, благодаря ему исход революции на Кубе был предрешен. Короче, как наша "Аврора" по значимости. И внизу белое - там где текст, все остальное фиолетовое и золотистый кораблик. И я точно такими же цветами, тем же шрифтом написал, только не "Лигейрос", а "Пидейрос". Такие вот были работы. Совместных с Гошей мы очень много работ сделали, но мне очень скоро перестала нравиться его манера. Я даже не знаю, как это точно назвать, но Войцехов называл это то ли глюки, то ли что.

Е.Г.: А что делал Гоша?

С.П.: Они с Мартой делали такие смешные работы. Вот, например, я помню, когда мы на Бугаевке жили. Одна из форм Шивы - шестирукая форма, и они с Мартой сделали - мужик русский в красной рубашке, с бородой такой густой, грязной, патлы такие грязные, все грязное, на фоне деревьев, видно, такие всклоченные волосы, наверняка, вполне могли завестись вши, но при этом у него восемь рук, и эта работа называлась "Вшива". Изображения такие комические, но с текстом. Либо сам текст, либо какое-то изображение с текстом, название работы дополняло саму работу. Мне это сначала нравилось, но потом очень быстро перестало нравиться. Потому что я ознакамливался с творчеством... мне Лейдерман показывал журнал "А-Я", "Флеш-арт", и потом я много общался с Сережей Ануфриевым. Я вообще с детсва с ним дружил. И еще Гоша надо мной смеялся - на фиг тебе это нужно? А я начал искать что-то свое, то есть я понимал прекрасно, что не смогу делать что-то как "Медгерменевтика", как делают "Коллективные действия", я многое не понимал из того, что они делают, но я начал искать что-то свое. То есть мы очень скоро разошлись с Гошей, и параллельно как-то так получилось, что и с музыкой у нас возникало все больше разногласий. Я был более смиренен, конечно, потому что я понимал, что я очень благодарен ему за все, что он сделал для меня, сделал из меня художника и так далеее, познакомил с людьми.

В конечном итоге он сказал, что это хорошо. В принципе он заставлял меня делать эти работы совместные только для того, что бы я начал что-то делать. И тут я начал делать работы - у меня была серия "Эоловы капканы". Эол - это бог ветра. Я начал придумывать приспособления, такие механические на таком схематическом изображении природы, гор там. И я оказался неплохим колористом, в принципе, мои работы были похожи на такие иллюстрации из детской энциклопедии последнего выпуска. Там начал ударяться в какие-то схемы, стрелочки везде ставить. И после того, как появилдась эта серия "Эоловы капканы", пришла в голову мысль Войцехову и Гоше с Мартой, и другим отправить меня на Фурманный. Отправили меня на Фурманный, и там я начал эксперементировать и достаточно удачно. Что тормозило - я был женат, тогда только женился, и жена меня очень тормозила. И ей как-то нужно было поехать к маме и месяц, что ее не было, я сделал колоссальное количество работ: десять 2 на 1.5 метра, и еще кучу маленьких и средних работ. То есть на Фурманном я состоялся как художник, почерк свой нашел.

Е.Г.: "Эоловы капканы"- альбомчик?

С.П.: Я сделал альбомчик, а потом самые удачные маслом.

Е.Г.: Сохранился альбом "Где же мамонты?".

С.П.: А вот этот альбом я уже делал потом в Одессе. Альбомы я вообще начал делать, когда приехал из Москвы. В Москве же я делал только живопись и пытался делать объекты. И пытался, и делал.

Е.Г.: А какие объекты ты делал?

С.П.: А я, честно говоря, не помню. Первый объект я сделал, когда уже Фурманный развалился. На Чистых Пудах я сделал не то что объект, а инсталляцию из каких-то там игрушек. Но я другое хочу сказать: мне ужасно нравился всегда Костя Звездочетов, его работы - я просто фанатирую на его работах. Всегда я тяготел к работам такого рода, но таких я даже и не пытался делать. Говорили что вот, я как бы повторяю их. Вспомнил об объектах - это была выставка "Матери Буратино", когда я первый объект свой выставил. Она происходила на Чистых Прудах, в мастерской Войцехова и Сени - Узенькие Глазки, в двух комнатах смежных. Мне очень понравилась Костина работа - он просто достал фотогафии каких-то испанских революционеров, какие-то там военные действия или просто там какого-то испанского офицера, или гарибальдийского персонажа. Одна фотография - он просто стоит по пояс или даже меньше, в бою там, еще что-то. И надпись такая сверху - "Материбу Ратино". То есть имелось ввиду, что Материбу - как бы имя, а Ратино - фамилия. В духе стендов наших совдеповских сделано, то есть там стендик такой, натянут такой холстик негрутованный и наклеены вот эти вот штуки и из бумаги этот текст - гениально. А объекты я стал благодаря Сереже делать, Сережа вообще очень сильно повлиял на мое творчество. Мы, кстати, и вместе делали каие-то штуки вот такие. Раскладушки.

Поскольку я же работал в мастерской, которая принадлежала Маргарите Георгиевне, я сделал там ремонт полностью и за это там работал. И когда Сережа приезжал, я ему показывал. Причем я всегда благодарен Сереже за то, что он не делал, как это делают остальные, на Фурманном особенно, - там существовало только две оценки: либо говорили "гениально", либо ничего не говорили. Либо плохо, либо гениально, а что "гениально", а что "плохо" - никто не мог объяснить. Мало кто вообще что понимал. Вот Костя Звездочетов мог сказать что-нибудь конкретное, указать на ошибки и высказать свое мнение. И Сережа - Сережа мог вообще часами на эту тему говорить. Когда он приезжал, мы с ним делали, и в Москве делали, но больше в Одессе. Мы делали в этой мастерской такие раскладушки, мне папа достал, тоже высоты метр, чуть больше метра. А шириной сантиметров сорок. Как ширмочки раскладывались, длинные. А в них такие стенды, как действовать при отравлении, при воздушной обороне, разных видах нападения - как правило это все закрашивалось, но иногда кое-что оставлялось. И вот коллажики такие туда вклеивались, кое-что дорисовывалось, очень классно получалось. Какие-то я сам делал, а какие-то мы с Сережей, сидели до утра.

Е.Г.: А куда все это делось?

С.П.: Это оставалось у Риты, может я забрал какие-то. Вообще очень плачевно получилось, что при перевозке, когда я переселялся с одной квартиры на другую, папа просто уничтожил (у меня были просто чудовищные проблемы с папой) где-то порядка пятнадцати моих альбомчиков, очень классных. Там альбомчик был, у меня сохранилось, когда я лежал в дурдоме, мне давали 556 вопросов разных, и на них нужно было ответить, то есть два столбика - да или нет. Это по американской какой-то технологии, разработанной американскими психологами. И у меня почему-то сохранилось, то есть я стал делать альбомчик, но не взял все 556 вопросов, а только некоторые, самые такие гениальные. Например, "Я люблю танцевать не так как все", и ты должен поставить птичку, либо ты согласен с этим, либо нет. "Я боюсь прикасаться к ручке дверной, если я нахожусь в чужом доме". Или "Мне снятся эротические сны". Иногда они повторялись, перефразированные, то есть слова переставлялись местами, что бы, если человек косит, что бы уличить его в этом. Я, конечно же, сразу ответил на все это так, что мне сказали: "Молодой человек, этого не может быть, потому что, судя по вашим ответам, у вас сразу же и алегофрения, и шизофрения, и даунизм, и все что хотите. Переписывайте".

Я там несколько раз переписывал, уже сосредотачивая свой ум. А я знал, какую статью хочу - психопатию шизоидного круга. И я читал литературу, какое поведение и какие поступки, чтоб не пойти в армию. И я выбрал самые удачные, самые идиотские высказывания. И делал коллажики из открыточек, серии разных художников, Гоген там, Айвазовский. Потом все-таки масло лежит, и я некоторые сделал маслом. Дома есть такая большая картина, она не относится к этому, я ее просто одновременно делал, думал сделать ее к этому альбому, но она отдельно вышла. Там просто на фоне природы, Левитан нарисовал "У озера" или там "Берег озера". Короче, Левитан, природа, а на этом фоне возлегают пресонажи из картины Рубенса "Вакханалия", там мужчина и женщина, кормящая младенца, и вместо ног у них копыта. И они так идеально легли на эту левитановскую природу, что как бы они там и находились, органично вписалось. И я назвал эту работу "Сразу видно, насколько Рубенс лучше Левитана". А этот альбомчик папа тоже уничтожил, а он был такой толстый. Это гениально было, все кто смотрел, всем очень нравилось.

Е.Г.: Это невосстановимо?

С.П.: Нет, что ты - он в мусоропровод пошел. Потом мы еще в Германию ездили. И там в Баварии ни у Гоши с Мартой, ни тем более у меня ничего не купили. А я тогда делал уже строго концептуальные работы, а Гоша с Мартой - все такие же смехуечки, это их абсолютно не интересовало, и даже Ройтбурд их не заинтересовал. Купили у Лыкова пару график, и то только потому, что узнали, что Лыков рисовал свою графику на обратной стороне плаката с изображением Брежнева. А я поставил нарочито очень большие суммы на свои работы. И мной заинтересовалась куратор галереи "Север", и она предложила мне сделать работу для концептуальной выставки с очень смешным названием "Земля - наш дом". И я написал, она сейчас в городе - у меня была любимая девушка, я ей подарил. Очень классная работа, считаю ее самой удачной из моих работ. Но это было уже после Фурманного, на Фурманном было гораздо интереснее. Когда я появился, там еще ходили какие-то галерейщики, но у меня ничего не было, а пока я наработал нужное количество. А там нужно, как правило, работ сорок, чтобы галерейщик видел, что художник представляет собой, потому что бывают такие, которые сделают там пару удачных работ.

А если серьезно, то нужно, чтобы видели, можно ли на него ставку делать. И пока я все это сделал, бум начал постепенно проходить, к сожалению, но все-таки у меня очень много работ купил - около тридцати работ, с первого захода штук пятнадцать - Борисов. И сейчас Сережа приехал и сказал, у него же там был пожар, что все мои работы... У него же гигантская коллекция, он у всех покупал, не за большие деньги, правда, но как палочка-выручалочка был. Ему все продавали. Единственное, что я опасался, чтоб это были хорошие руки, но это оказались хорошие руки. Выяснилось, что большая часть моих работ находится в Швейцарии, потом часть в Австрии. Их сразу заинтересовала вся серия "Эоловы капканы", и они взяли на выставку-продажу. И они позорно как-то исчезли, никому ничего не заплатили, это была какая-то скандальная история. И так постоянно, галерейщики мало заходили, но какие-то люди западные заходили, брали работы на выставки. И не всегда даже успевали высыхать работы. Очень благоприятное, счастливое было время, мне нравилось работать. Вставал я в шесть утра, как раз, когда жена моя засыпала в это время, работал до десяти-одиннадцати, делал большие работы. Тогда уже пошел бум на большие работы, Войцехов заразил всех.

Е.Г.: Давай вернемся к твоей одесской деятельности, к периоду "Дети на травэ".

С.П.: А вот мне предлагали сотрудничать с КГБ. Они мне говорили - ты будешь ходить в те же дома, куда ты и ходишь, но просто будешь докладывать, о чем они там говорят, какие они непристойные вещи про советскую власть говорят. И я им сказал - да, да, конечно, и все на этом закончилось. На самом деле меня было тяжело найти, потому что я дома не жил, иногда приходил ночевать. И постоянно мотался в Москву. А когда я начал мотаться в Москву, про меня вообще уже забыли. Там родители сказали - а он в Москве, не знаем, где, а им и гора с плеч. А больше было неприятностей в плане музыки, хотя у нас не было конечно антисоветских песен, хотя нет, была одна - "Я пишу на парте маты, Маркса-Энгельса цитаты". За эту песню забирали нас в казематы - меня, Кармана, Юру Пальцина, нашего продюсера. За эту песню нас могли и посадить, только-только начиналась Перестройка. "Я люблю февраль и март, я люблю тебя, соц-арт, а еще люблю я телку - молодую комсомолку" или "Комсомольцы, коммунисты, пионеры-активисты, с партой выйду я из марта, молодой герой соц-арта". И офицер КГБ мне сказал - мы знаем, кто вы такие, вы - танки. Не панки почему-то, а танки.

Причем не только КГБ, тогда еще комсомольский дух у людей был сильный. И добровольцы ходили и просто помогали милции вылавливать тех, у кого браслеты. То побьют, то еще что-то, пока не начали по телевизору показывать вот эти ансамбли, тогда люди начали понимать, что в принципе это не фашисты, а просто музыка, такое течение. А советская информация внушала массам, что это фашисты, надо с ними бороться. И пытались же, само же население. Помню, меня забрали, сняли все значки и начали зачитывать список ансамблей, которые запрещены. И я его на середине просто остановил: "Вы просто скажите, которые не запрещены, это займет гораздо меньше времени, чем будете зачитывать". На самом деле было странно, страшно не очень и очень приятно внимание со стороны властей и тех же родителей. Все было против нас - и общество, и родители. И мы собирались вместе и чувствовали себя другими. Не просто там тупо - пошел на работу, пришел с работы.

Е.Г.: Марта упоминала о Игоре Манилевиче - Комоне, она говорила, что вы все вместе собирались.

С.П.: Ну, Комон просто друг был, он просто скупал работы, там выпрашивал, ему дарили, рисовал каких-то бабочек иногда, то есть пытался что-то делать. Начал писать книгу про Войцехова, когда еще Войцехов был в своем уме, когда он еще - что не слово, то перл. Комон, он своей лепты не внес. Вот Гоша и Марта, они ужасно продуктивные и были и есть, и я был взращен рядом с ними и тоже старался делать: ах, вы сделали две сегодня работы? А я сделаю тоже! Я старался изо всех сил, но у меня меньше получалось, конечно. А задумок сначала не хватало, а потом как понеслись задумки, просто не успевал их рисовать. Прекрасное тогда было время. Но потом я немножко остепенился, подумал, что не в количестве дело, лучше сделать несколько работ, но хороших, чем сделать много. И конечно, очень много дало то, что я поехал в Москву. Приехав в Одессу после первой поездки в Москву, я уже полностью работал отдельно от Гоши, на другом уровне. Он предлагал мне делать совместные работы, но я уже полностью не мог с Гошей работать. И мне очень нравился сам подход Медгерменевтики, мне не всегда было понятно то, что они делали, но нравился сам подход. Ужастно нравились Мухоморы, чуть меньше "Коллективные действия", я во многом, конечно, ничего не понимал, мне тогда еще было мало лет. Потом еще Чемпионы мира мне нравились, но чуть поменьше.

Е.Г.: Ты считаешь, что все разрушили большие деньги, появившиеся у художников в период русского бума?

С.П.: Нет, это не русский бум все разрушил, это Перестройка все разрушила. Все одно к одному, и мера вседозволенности, когда это все вышло из подполья. Когда это запретный плод был - это было гениально. Я помню, приехали москвичи, а в Одессе этого же никогда вообще не было, нас вызвали в КГБ один раз и все. Тот офицер, который нас называл "танки", он же сам прикалывался со всего этого. Он понимал, что какие могут быть враги номер один, он прекрасно понимал, что враги - это враги, а мы такие просто, он считал нас больными людьми на самом деле. А в Москве почему-то очень серьезно ко всему этому относились. После того, как вышел "Золотой диск", Сева Новгородцев передал - их каждого с шизофренией отправили в армию и не просто в армию, а на Дальний Восток. Сняли статью, которая не снимается, и моментально отправили в армию. За такие вещи могли и посадить - это им повезло, что в армию. Одесса -настолько расслабленный город, что когда были эти путчи, люди даже на работу ходили. Я помню, когда они приехали к нам, у Войцехова на квартире было собрание. Это еще до того как я стал художником, приезжали москвичи, это еще при Брежневе было. Приехали из Мухоморов оба Мироненки, Звездочетов, Свен Гундлах. Небольшая группа, они привезли тогда этот журнал, "А-Я", самиздатовские какие-то.

Потом, я уже говорил, было единство между художниками и музыкантами, у москвичей была группа "Среднерусская возвышенность", у нас "Дети на травэ". "Среднерусская возвышенность" играла на открытиях выставок. И было вот это собрание у Войцехова дома, а мы с Гошей тоже были приглашены не как художники, тогда даже Гоша только начинал что-то мазать, себя не афишировал. Но чувствовалось, что они пришли к Войцехову поговорить, и нам это с Гошей со стороны напомнило художественные фильмы про революцию, когда собирается кружок политический, и там читают молоком написанный зашифрованный текст. А мы накупили спирного, а они нет, чтобы пить - они обсуждали вопросы, о том, что делать, как держать связь, пересылать работы и готовил тогда Войцехов две акции очень хорошие. Тогда было в Пале-Рояле Творческе объединение художников - ТОХ, ну такое, как сейчас в Горсаду, но абсолютно некоммерческое, конечно, там были такие странные штучки. Марта, например, повесила рубаху, Войцехов ходил с надписью "Своя рубаха ближе к телу", что-то такое патефон топчет там. Никто ничего не собирался продавать, просто собирались показать друг другу и людям. Но все это мероприятие было как акция, но под эгидой Творческого объединения художников. Одна акция была "Геодезическое измерение" в Пале-рояле.

Е.Г.: Ты имеешь ввиду "Разведку художественных залежей"?

С.П.: Причем там была такая ситуация - достали все необходимые приборы, у Кармана родители геодезисты, и они хранили все материалы дома, вот этот прибор с оптикой он именно выкрал на один день. Так все это замечательно помню. И как назло посетил в этот день Пале-Рояль какой-то старый геодезист, а Карман специально пошел с родителями несколько раз на работу, что бы посмотреть, как все это делать, подслушивал, что нужно говорить, что нужно кричать, как махать, чтобы все это было более-менее правдоподобно. Но все равно с точки зрения профессионала это выглядело ужасно. И там этот: "Я, старый геодезист, прекратите это безобразие, сволочи, я сейчас милицию вызову!!" Ну, короче, удалось ему объяснить, что это такое. "Какая акция, что еще за акция, вы где живете, вы в советской стране живете!" И как раз эта акция и была на самом деле самая ох…тельная. Это было в один выходной, а на следующий было мытье Пале-Рояля, то есть все в белой одежде мыли Пале-Рояль, Звездочетов и все, взяли ведра и мыли.

Е.Г.: То есть это была совместная акция с москвичами?

С.П.: Да, и это обсуждали, вот после того, как это все обсудили, они даже законспектировали это все, план составили. А у нас с Гошей всегда все экспромтом, даже песни - комнатный альбом. Более раскованные были, а москвичи считали, что вот идеи должны быть. Действительно напоминало эти вот политические кружки, запрещенные. Потом, после этого, даже люди, которые не имели к нам отношения, начали какие-то акции делать, хипари. То есть заразили город, город начал как-то шевелиться, это было интересно. Там же и сидели портретисты. И сейчас сидят, бездарные абсолютно. А в Москве Лара Звездочетова сделала акцию, собрала весь Фурманный, и пошли на Арбат, собрали нужное количество денег, и все нарисовались у разных этих портретистов. А потом сделали выставку внутреннюю. Вот эти вот комнатные выставки - это самое гениальное. В Москве на Фурманном были эти выставки, а в Одессе очень много делали Гоша с Мартой в коммуне. Я хочу еще рассказать про Кармана акцию, я думаю, что ни до этого, ни после этого, лучшего он никогда ничего не сделал. Это был пилотаж его творчества, ох…тельная выставка, посвящалась "Мухоморам". Была приглашена группа лиц в количестве двадцати человек, и все были предупреждены, что бы за несколько часов до того как они придут на акцию, не мочились ни в коем случае, ни под каким видом. И был определен маршрут от центра города до второй станции Черноморки, до дома Гены Подвойского. Дорога проходила через две пивные, где дважды останавливались все и выпивали по два бокала пива, и опять-таки не разрешалось никому мочиться, ни под каким предлогом.

И естественно, дойдя до места назначения, многие, если не все, уже очень хотят это сделать. И тут Карман вынес большой таз, который был разукрашен с внешней стороны краской под мухомор, то есть красный с белыми кружочками. И было предложено всем помочиться именно в этот таз. И все помочились. Причем есть гениальные фотографии, отснятые Лаником, очень хорошего качества, как люди шли, как мочились. Вот, все помочились, после чего Карман, раздевшись до трусов семейных, поднял этот таз и вылил себе на голову. Есть гениальная фотография, где он стоит, подняв над головой таз, и поток мочи обволакивает его. Он действительно был похож на гриб мухомор. Потом он, естественно, помылся под душем. Вот такая вот акция. Я считаю - гениальная. Карман уже делал потом, я не делал, Милка заставляла его, какие-то коллажики, и он додумался до такой акции, на уровне панк-рока. Я считаю, что на тот период, для того времени это был гениальный ход, все были очень довольны. Я помню, как восхищался Лейдерман моими работами, и как я рассказывал, что вот стрелочка - это сюда, а это - туда. Он умилялся тем, что я озабочен не тем, что бы это имело товарный вид, а появилось новое такое поколение, которое интересуют какие-то мелкие детали, которые что-то значат. Он говорил, что хорошо, это тоже концептуализм, но такой, обновленный. Я не мог писать тексты, но зато у меня было другое.

Е.Г.: Ты ничего не рассказывал о Чацкине.

С.П.: Рассказывал. Чацкин был вообще мой учитель, Перцев. Они сами это признают и сами об этом говорили. Он не то, что отмороженный, он просто родился с таким сознанием концептуалиста. Раньше он выходил из больницы, недели две находился на свободе, а потом его родители опять на месяц в дурдом помещали. То есть у него немножко там белая горячка. Но я фанатировал на нем. Он очень молчаливый, замкнутый, угрюмый человек. Он, пожалуй, только с Перцами и завел такое особое общение.

Copyright © 2008-2108 • OldGoodRocker. Все права защищены. Полное или частичное копирование материалов разрешено только c согласия авторов и при наличии активной ссылки на источник. Все права на музыку, тексты и фото принадлежат их авторам.